Чем болел ницше


«Он сидел в углу дивана и осматривал свои руки, как будто удивлялся, что они еще ему принадлежат. Очень редко он оставался внимательным, слушая другого… Достойна удивления выдержка престарелой фрау пастор; сознание бесполезности своих усилий ничуть не умерило ее пыла».

Письмо композитора и писателя Генриха Кезелитца, написанное 26 февраля 1892 года, разрушило последние иллюзии. Жизнь Ницше катилась под откос. Философ «Сверхчеловека», порвавший с моралью, состраданием и здравым смыслом и услышавший вместо них «голос жизни», был теперь всего лишь неизлечимо больным, нуждающимся в постоянном уходе человеком, который без чужого сострадания был бы обречен на смерть.

Мать Ницше приняла его к себе. Тогда как немало людей из ее окружения полагало, что сам Господь наказал Фридриха тупоумием и помешательством за антихристианские измышления, она видела в нем «любимого пациента, который не внушает ни малейшего страха, которого всегда хочется ласкать, что часто и случается и, как кажется, приносит ему радость».


нако Франциска Ницше не успела многого для него сделать. Она умерла 20 апреля 1897 года, и с этого момента его жизнь стала настоящим кошмаром, поскольку о нем начала заботиться его сестра Элизабет. Она превратила своего беззащитного и знаменитого брата в своеобразную куклу для общественности: на него надевали белую простыню, его апатия истолковывалась как состояние мистического парения — и вот уже готов был портрет гуру из лучшего мира. Но этого мало: как убежденная антисемитка, Элизабет позаботилась о том, чтобы «сверхчеловеческая» философия ее брата превратилась в основание идеологии фашизма. Затемненное сознание Фридриха не могло с этим ничего поделать.

За всю свою взрослую жизнь Ницше никогда не был вполне здоров. Он говорил о «сильном ревматизме, который начинался в руках, переползал в шею, а оттуда распространялся на спину и зубы» и о «колющей головной боли». Его часто рвало, да и состояние глаз вызывало у него опасения: «Скоро я либо умру, либо ослепну». Врачи предполагали мигрень, но не могли ему ничем помочь. Боли были так сильны, что в 1879 году в возрасте тридцати пяти лет Ницше вынужден был оставить свою профессорскую деятельность на филологическом факультете в Базеле. Примирившись с судьбой, он изрек: «Надо быть рожденным для своего врача, иначе погибаешь от него». Писательские его творения в это время тоже менялись. Формулировать длинные тексты он уже не мог из-за постоянных головных болей и ухудшения зрения, и поэтому перешел в область афоризмов: они стали его «фирменной продукцией».


уденты были благодарны ему за то, что в отличие от Канта, Маркса или Гегеля он не мучил их многословными сочинениями. Досрочная пенсия ненадолго улучшила состояние философа. Восемью годами позже его друзья поразились ужасу положения, в котором он находился: «Исчезла былая гордая осанка, пружинящая походка, струящаяся речь, — говорил Пауль Дейссен, знавший философа со школьных лет. — Казалось, он с трудом волочится, чуть наклонившись на сторону, а речь его часто становилась тяжелой и прерывистой».

С января 1889 года Ницше жил в своем любимом городе Турине. Там он пережил последний кризис, после которого так и не восстановился. Душевное расстройство проявлялось в заявлениях, будто он хотел бы посадить Папу Римского в тюрьму или расстрелять Бисмарка и кайзера Вильгельма. Кроме того, он танцевал обнаженным в своем номере и приказал слугам снять со стен все картины, чтобы комната больше походила на храм. По ночам он неистово играл на фортепиано, а днем в долгих монологах объяснял, почему он привержен «мертвому богу». Однажды его пришлось вызволять из рук полиции, потому что он устроил на улице всеобщее столпотворение. Известная легенда, будто он из жалости повалился на шею отстеганному кучером ослу, скорее всего, недостоверна: Ницше никогда не был любителем животных. Говорить с ним было едва ли возможно. Его друг Франц Овербек отмечал: «Он, несравненный мастер выражения, оказался не в силах выразить свои восторги и радости иначе, чем тривиальнейшими словами или причудливыми плясками и прыжками».


Немецкий врач по имени Бауман еще в Турине поставил ему уничтожающий диагноз: слабоумие. Он видел Ницше один-единственный раз в течение нескольких минут. Его также удивил тот факт, что пациент постоянно хочет есть. «Кроме того, он не в состоянии как-либо позаботиться о себе; еще говорят, что этому знаменитому человеку все время нужна баба». Неумеренность в еде и сношениях, бахвальство и завышенная самооценка — основываясь на таких критериях, можно добрую половину рода человеческого записать в слабоумные. Но несмотря на то, что диагноз Баумана являлся скорее поверхностным суждением, чем экспертной оценкой, он бездумно повторялся потом многими специалистами.

Невролог и психиатр Вильгальм Ланге-Эйхбаум позже продвинулся еще на одну ступень вперед в том же направлении: «Ницше был как потухший кратер, и его можно расценивать как типичного сумасшедшего».

Именно Ланге-Эйхбаум объяснил душевное расстройство Ницше сифилисом, укрепив мнение, пользующееся популярностью и по сей день. Этот недуг, якобы все больше разрушая мозг мыслителя, довел его до безумия. Проблема состоит только в том, что сифилис передается исключительно половым путем, а Ницше был более чем застенчив и воздержан. Но и здесь Ланге-Эйхбаум приготовил объяснение: философ якобы подцепил болезнь еще в юности, посетив публичный дом.


казательств этого Ланге-Эйхбаум предоставить не смог. Хотя, как критик морали, Ницше должен был симпатизировать проституции, а позже, в сумасшедшем доме, бредил о «двадцати четырех блудницах», кружившихся у него в кровати, сам он вряд ли пользовался любовными услугами. Когда он однажды молодым человеком зашел в один кельнский бордель, он тут же сел за фортепиано, чтобы развлечь сотрудниц и гостей сомнительного заведения своей игрой. Этим его визит и закончился. Имели ли место дальнейшие посещения, до сих пор неясно, а отношения Ницше с женщинами из его окружения не имели никакого сексуального подтекста. На основании всех этих фактов можно установить, что он умер девственником.

Даже если чрезвычайно стеснительный мыслитель однажды и был с кем-то в связи, это вряд ли имело отношение к его болезни. Согласно мнению Леонарда Сакса из Монтгомери-центра в Мэриленде, «гипотеза о сифилисе при ближайшем рассмотрении фактов оказывается несостоятельной». Американский физиолог установил, что в случае Ницше симптомы, обычно сопровождающие сифилис, и вовсе не наблюдались: «Так, например, отсутствовало типичное подрагивание языка». Также пациент в интересующий нас период не выказал никаких признаков затрудненной речи; выражение его лица еще не было безразличным. После туринской катастрофы он еще долго мог писать и говорить. Врачи отмечали, что у Ницше разного размера зрачки, однако это никак не относится к признакам сифилиса, поскольку такая особенность у философа была с детства.


размышление наводит и то, что Ницше после своей душевной катастрофы 1889 года прожил еще одиннадцать лет, намного дольше, чем в то не знавшее антибиотиков время мог прожить заразившийся человек. Больной умирал обычно где-то через пять лет после начала болезни. Сакс предполагает, что сумасшествие Ницше произошло в результате опухоли мозга в области правого зрительного нерва. Об этом свидетельствуют прежде всего сильные боли в правой части головы, которые преследовали мыслителя всю жизнь, а также нарушения зрения: еще задолго до туринских событий Ницше был практически слеп на правый глаз. Врачи того времени были не в состоянии найти причину слепоты, они могли увидеть в ней либо природный дефект, либо заражение — об опухоли мозга они и не помышляли. Неясно только, почему гипотеза о сифилисе, не будучи подкреплена фактами, существует и по сей день. Возможно, ответ кроется в действиях Элизабет, сестры философа. После смерти брата именно она запретила проводить вскрытие, так как эта процедура не увязывалась с образом непорочного святого. Ницше был похоронен без патологоанатомического осмотра — и это отняло у нас прекрасную возможность узнать правду о его трагическом уходе.

Второе объяснение жизнеспособности сифилитической гипотезы — это существование и в наши дни врачей, оставивших свои научные устремления где-то далеко в стороне и охотно служащих рупорами для провозглашения полуправды. Таким был уже упоминавшийся психиатр Ланге-Эйхбаум, который свои заявления о сифилисе у Ницше представлял как неоспоримую истину: «Ни один сведущий психиатр не может в этом усомниться».


ига его называлась «Ницше. Болезнь и ее действие» и обещала представить неоспоримые доказательства сифилитической природы умственного расстройства философа. В действительности же Ланге-Эйхбаум избегал научных фактов, а в качестве ниточек для плетения паутины своей теории использовал несколько неподтвержденных сплетен. Научной точности ждать от него в этой книге не приходится. Скорее всего, он увидел неплохую возможность прославиться и решил ею воспользоваться. Ведь только что окончилась Вторая мировая война, и люди жаждали объяснения, отчего происходили зверства последних лет. Это было время подведения итогов, необъяснимое нужно было доступно истолковать, и потому люди были благодарны психиатру, который объявил Гитлера и его идеологического вдохновителя Ницше сумасшедшими. Каждый мог почувствовать себя свободным от вины за соучастие в темных делах Третьего Рейха, отрекшись от прошлого: «Кто бы смог противостоять этому безумству?»

Ланге-Эйхбаум мог быть уверен, что со своей теорией он выступил в подходящий момент. Она создала ему такую добрую репутацию, что его без всякого зазрения совести цитировали десятилетиями. Только в начале XXI века появились некоторые сомнения. Но звучат они еще недостаточно громко и уверенно, особенно если учесть, что идея Ланге-Эйхбаума считается неоспоримым фактом и на страницах книг, и в лекционных залах. Выходит, великий нигилист был все же прав, когда сказал: «Полузнание сильнее положительного знания: оно видит вещи проще, чем они есть на самом деле, и от этого становится доходчивее и убедительнее».


Следующая глава >

Источник: history.wikireading.ru

Выраженные симптомы психотического расстройства появились у Ницше в 1889 г. Но уже промежуток 1882-1885 гг. можно считать началом продромального периода, когда возросла раздражительность, появилась переоценка собственной личности. Первое произведение, на создание которого накладывается отпечаток болезни Ницше, – «Так говорил Заратустра» – своеобразная символическая поэма-квинтэссенция всей философии Ницше. Слова в ней часто нагромождены, формы слишком пышны, орнамент заслоняет собой мысль, а темп предложений становится быстрее, возбужденнее. Особенно эти проявления заметны в четвертой части «Заратустры», написанной в состоянии гипоманиакального возбуждения – учащаются бессмысленные восклицания, яснее выступают идеи величия, Ницше часто пишет о смехе, танцах, летании, представления о которых часто возникают при эйфории: «Я мог бы поверить в существование только такого Бога, который умел бы танцевать… Поистине Заратустра – не порывистый круговой ветер, и если он и танцор, то не танцует тарантеллу… И хотелось бы мне дожить до того времени, когда я буду так танцевать, как я еще никогда не танцевал: пронесусь, танцуя, над всеми небесами… Только танцуя, я в своей речи умею возвыситься до того, что есть наивысшее для человека… Небо надо мною, ты, непорочное, высокое! В этом и заключается твоя непорочность… что ты служишь мне танцевальной залой для божественных случайностей… Человеческая речь – прекрасное шутовство: пользуясь ею, человек все обращает в пляску…» и т.


Часто Ницше теряет нить своих соображений, забывает, к чему клонится его речь, и заканчивает очередное предложение какой-нибудь остротой, не имеющей никакого отношения к делу. Ощущения его обостряются, появляются гиперестезии: «Ах, лед окружает меня, он жжет мне руку… Меня томил жар солнца моей любви, Заратустра жарился в собственном соку… Я кинулся в самую холодную воду, погружая в нее и голову, и сердце… И вот я сижу… и жажду круглого девичьего рта, но еще более девичьих, как лед холодных, как снег белых, острых, кусающих зубов…

Источник: neuronews.com.ua

Великий поэт черпает только из своей реальности – до такой степени, что наконец он сам не выдерживает своего произведения…
Фридрих Ницше «Ессе Homo»

Уже не раз говорилось о нераздельности трудов автора и его личности – теперь попробуем убедиться в этом.

Если перечислять в хронологическом порядке все болезни Ницше, то получится отдельная биография «с медицинским уклоном». Удивительное явление: родители Фридриха словно распределили свое здоровье между детьми без малейшего намека на равномерность и справедливость. Франциска Элер-Ницше благополучно прожила вполне достойный для женщины того времени век – больше семидесяти лет, – при этом не страдая сколько-нибудь серьезными заболеваниями.


Ее муж Карл Людвиг Ницше, напротив, крепостью здоровья не отличался и умер, не дожив до тридцати семи лет.

Их дети словно повторяют родителей.

Элизабет Ницше унаследовала от матери здоровье и долгий век (восемьдесят девять лет), а Фридрих всю жизнь болел и даже собирался несколько раз умирать – особенно в возрасте, когда скончался отец, но все же пережил его на два десятка лет. Причуды наследственности? Очень может быть.

«У каждой души особый мир; для каждой души всякая другая душа – потусторонний мир»
(«Так говорил Заратустра»)

По мнению некоторых исследователей, для истории было бы лучше, если бы Фридрих и Элизабет в смысле здоровья и долголетия поменялись местами. Тогда, по их логике, сестра Ницше не ввязалась бы в авантюрный проект, ставший отчасти предтечей германского нацизма, не исказила бы смысл трудов брата. И они не превратились бы в ту философию человеконенавистничества, каковой предстают в массовом общественном сознании. А сам Фридрих прожил бы долгие годы в ясном уме и создал бы еще много интересных произведений, обретя прижизненную славу и не допустив превратной трактовки своих идей. Но, как известно, история не знает сослагательного наклонения. Все было так, как было.


Первые серьезные проблемы со здоровьем (если не считать слабого с детства зрения и некоторой общей болезненности) у Ницше начались примерно с восемнадцати лет. Любознательному и много читающему юноше мешали заниматься мучительные головные боли. Ситуация биографически ничем, казалось бы, не примечательная, но стоит обратить на нее внимание. Организованный и дисциплинированный, привыкший в своих действиях руководствоваться установленными и уважаемыми (хотя и тягостными порой) правилами и собственной волей, молодой человек вдруг понял, что на его пути стоит то, что бывает сильнее его, – болезни. Воля требовала преодолевать их, но зачастую это было невозможно. Все его естество восставало против такого положения вещей и толкало на борьбу – с переменным успехом. Уязвленное самолюбие для Ницше всегда было мучительным. Значит, понял он, жить предстоит под дамокловым мечом внезапных неудач и слабости из-за каких-то микробов! Рядового человека это всегда угнетало бы (представьте себя в таком положении), а уж молодого Фридриха, исполненного амбиций, – тем более. И это состояние повторялось.

«„Враг“ должны вы говорить, а не „злодей“; „больной“ должны вы говорить, а не „негодяй“; „сумасшедший“ должны вы говорить, а не „грешник“»
(«Так говорил Заратустра»)

Лето и осень 1865 года преподнесли новый удар – тяжелые ревматические приступы. В этом смысле упомянутая травма в армии психологически была менее трудна – это все-таки не внутренняя болезнь, с которой приходилось бороться постоянно, а внешняя, пусть и очень сильная, – и это пройдет. Правда, не без последствий.

А поездка в порыве патриотизма (и чтобы отдохнуть от рутины на базельской кафедре) на франко-прусскую войну совершенно ясно дала понять Ницше, что подобные приключения и подвиги – не для его здоровья.

«Напрасно ищут в моем существе черту фанатизма. Ни в одно мгновение моей жизни нельзя указать мне самонадеянного или патетического поведения»
(«Ecce Homo»)

Недели на войне обернулись месяцами лечения и даже готовностью к последней исповеди.

Недолеченная фронтовая инфекция напомнила о себе очень скоро: Ницше изводили желудочные боли, отторжение пищи и развившаяся на этом фоне бессонница. Именно из-за этого состояния в 1871 году потребовался приезд сестры, в сопровождении которой Фридрих отправился на лечение в Лугано.

«Если есть враг у вас, не платите ему за зло добром: ибо это пристыдило бы его. Напротив, докажите ему, что он сделал для вас нечто доброе»
(«Так говорил Заратустра»)

А через пару лет общее недомогание привело к временной неспособности читать и писать – его записи в этот период вел Карл фон Герсдорф, давний друг. Это он под диктовку Ницше записал его «Несвоевременное» – работу, название которой говорит само за себя: автор чувствовал, что опережает современников и эпоху, обрекая себя на отчуждение, непонимание.

Если попробовать представить ощущения Ницше, можно допустить, что физическая немощь и неспособность обходиться порой без чьей-то помощи очень ущемляли его достоинство. Даже если бы Ницше вовсе избавился от высокой внутренней самооценки, у него бы осталось объективное понимание своего интеллектуального превосходства над большинством окружающих. Жестокий контраст с положением физического инвалида, пусть и периодическим! С телом, столь далеким от желанного совершенства, – как велико должно было быть его стремление к вершинам мысли и духа!

«Кто смотрит в бездну, но глазами орла, кто хватает бездну когтями орла – лишь в том есть мужество»
(«Так говорил Заратустра»)

Стоит заметить, что тех, кто ему помогал и поддерживал его, Ницше никогда не воспринимал как обязанных это делать – напротив, он был благодарен им. А ведь признанные гении человечества нередко вполне искренне считают, что вклад в мировую культуру возвысил их над окружающими, достойными лишь обслуживать великих. За примерами ходить недалеко – такой подход Ницше регулярно наблюдал в доме у Вагнера, который даже не нуждался в помощи так, как сам Ницше (и это тоже в свое время оттолкнуло его от былого кумира).

Мигрень – тяжелые головные боли неясной этиологии, плохо поддающиеся медикаментозному лечению

В 1876 году здоровье вновь подвело Ницше, и ему пришлось взять отпуск. Он писал своему другу Эрвину Роде: «Мои головные боли усиливаются от лекций, я не могу ни читать, ни писать». Сколько было таких писем!

«Философия, как я ее до сих пор понимал и переживал, есть добровольное пребывание среди льдов и горных высот, искание всего странного и загадочного в существовании, всего, что было до сих пор гонимо моралью»
(«Ecce Homo»)

Еще одно наблюдение: прослеживается зависимость состояния здоровья Ницше от общественного признания его творчества. А оно, в свою очередь, неизбежно испытывало влияние внутренней борьбы Ницше, в том числе с болезнью. Порочный круг: мучительная переоценка «истин» человечества во многом была следствием недугов. Как это происходило? Из-за плохого самочувствия появлялись мрачные мысли, дух восставал против этого, требуя перемен, для перемен необходимо было переосмысление, что приводило к отрицанию, ниспровержению и экстравагантным идеям обновления. А люди, даже высокой культуры и образованности, как правило, поначалу отвергают подобные идеи. Несешь современникам свою мысль, как мать показывает дитя, – а встречаешь отторжение и неприятие. И это повторялось в жизни Ницше раз за разом.

«Если вы хотите высоко подняться, пользуйтесь собственными ногами! Не позволяйте нести себя, не садитесь на чужие плечи и головы!»
(«Так говорил Заратустра»)

Весной 1878 года вышла в свет работа Фридриха Ницше «Человеческое, слишком человеческое». В доме Вагнера – тогдашнем основном кругу интеллектуального общения философа – книгу дружно осудили. Да и не только там – большинство коллег Ницше были единодушны с вагнеровским салоном в оценке этого труда. Из-за подавленного душевного состояния Ницше вскоре обострились его многочисленные болезни.

Связь между душевным состоянием и соматическими проявлениями была подмечена еще во времена Гиппократа. А вот связь между успехами социальной адаптации и состоянием физического здоровья, как ни странно, привлекла внимание ученых лишь в последнее столетие.

Пример Ницше – одна из первых иллюстраций этого явления

Трактовать ли это как болезненное до соматических проявлений самолюбие или как трагедию непонятого? И чего больше хотел Ницше – признания его лично или понимания идей, которые он практически бескорыстно пытался до всех донести? Истина посередине, скажете вы. Наверное…

«Когда-нибудь понадобятся учреждения, где будут жить и учить, как я понимаю жизнь и учение; будут, быть может, учреждены особые кафедры для толкования Заратустры»
(«Ecce Homo»)

Следующий, 1879 год стал едва ли не самым тяжелым для Ницше с точки зрения здоровья. Зимой – приступы рвоты до полного опустошения. Лечение в Женеве помогало слабо. У Ницше больше не было сил работать, он попросил отставки, которую и получил по окончании учебного года. Осенью он вернулся домой, в Наумбург, где уже намеревался последовать по стопам отца: ему виделось сходство их судеб и представлялась смерть в том же возрасте. Поползли даже слухи о его кончине. Но к весне следующего года состояние улучшилось. Он ездил на юг, осенью снова несколько недель прожил в Наумбурге, затем опять уехал – в Италию. Написал там «Утреннюю зарю», известную также как «Веселая наука», – заметно менее мрачную, чем многие другие его книги (сам он называл ее «работой выздоравливающего»). Связь между телесным самочувствием и душевным настроем Ницше очевидна – что, в общем-то, естественно.

Все последующее десятилетие периоды сильного недомогания и относительного здоровья чередуются, вызывая даже подобие привыкания к этим «качелям» – если вообще возможно привыкнуть к боли, пусть порой и отступающей. В конце 1887 года в письме своему другу Францу Овербеку Ницше как бы обобщил свое физическое и душевное состояние за прошедшие годы: «Мне кажется, для меня завершилась своего рода эпоха, и самое время осмотреть прошлое. Десять лет болезни, больше десяти лет, и не просто болезни, против которой нашлись бы врачи и лекарства. Знает ли, собственно, кто-либо, что сделало меня больным? что годами держало меня возле смерти, в жажде смерти? Вряд ли. Кроме Р. Вагнера никто еще не подходил ко мне с тысячной долей страсти и страдания, чтобы говорить со мной „на одном языке". Уже ребенком я был один, и я все еще один в свои 44 года. В это ужасное десятилетие, которое теперь позади, я вполне узнал, что значит быть столь одиноким, уединенным; что такое одиночество страдальца, лишенного каких бы то ни было средств для сопротивления, для своей „защиты"».

В этой мини-исповеди болезнь-недуг и болезнь-одиночество сплетены воедино. И от чего больше страдает пишущий – неочевидно. Несомненно только то, что все творчество Фридриха Ницше так или иначе постоянно испытывало влияние этих переменных состояний, а порой и само предопределяло их.

«Почему я вообще так умен? Я никогда не думал над вопросами, которые не являются таковыми, – я себя не расточал»
(«Ecce Homo»)

В конце 1888 года у Ницше впервые проявились признаки искажения сознания, в начале 1889 года резко перешедшего в тяжелое помрачение. В оставшиеся годы жизни у него еще бывали периоды некоторого улучшения физического состояния, но разум так и не вернулся к полной адекватности. О творчестве не могло быть и речи. Болезнь тела победила дух, и он продолжал неведомо другим метаться в глубинах помраченного сознания до самой смерти философа.

«Утверждали ли вы когда-либо радость? О друзья мои, тогда утверждали вы также и всякую скорбь. Все сцеплено, все спутано, все влюблено одно в другое»
(«Так говорил Заратустра»)

Какая же загадочная болезнь всю жизнь мучила Ницше? Здесь у биографов также нет полного единства. Основных версий три.

Первая состоит в том, что слабое от природы здоровье Фридриха было к тому же подорвано службой в армии (тяжкая травма груди в 1867 году, дифтерия и дизентерия в 1870 году). Его организм так и не смог полностью восстановиться, и поэтому любое недомогание проявлялось очень тяжело: там, где человек с нормальным здоровьем проболел бы пару дней, Ницше мог слечь на недели и месяцы. Но сумасшествие автора «Заратустры» эта версия толком не объясняет.

Зато это убедительно делает вторая версия, суть которой – наследственный характер всех болезней Ницше (косвенно эту версию подтверждает и младенческая смерть Людвига Иосифа). Многие заболевания Карла и Фридриха были действительно схожи, особенно в финале. Эпилепсия отца, апоплексические удары у обоих, помрачение сознания – Ницше прожил с ним десять лет, а отец сгорел за несколько дней. Неизвестно, почему из генетического «котла» всю гущу недугов сумел вычерпать Фридрих, а весь бульон здоровья достался его сестре Элизабет.

«Мое стремление к мудрости так кричало и смеялось во мне, поистине, она рождена на горах, моя дикая мудрость! – моя великая, шумящая крыльями тоска»
(«Так говорил Заратустра»)

Третья версия имеет слегка желтоватый оттенок, но тем не менее встречается и в серьезных исследованиях. В качестве причины общего нездоровья Фридриха называют сифилис, якобы подхваченный им в молодости и так и не вылеченный до конца. Эта болезнь, весьма распространенная тогда в Европе (причем лечить ее толком не умели), став хронической, постепенно разрушает организм по всем направлениям, и каждая мелкая хворь грозит тяжелыми осложнениями, что и наблюдалось у Ницше. Косвенно эта версия подтверждается проблемными отношениями Ницше с женщинами, но не объясняет зависимость телесных недомоганий от психического состояния. Никаких документальных свидетельств нет, так что это не более чем предположение.

Впрочем, так ли это важно теперь?..

Зависимость душевного и телесного состояния Ницше от признания его творчества дает исследователям немало поводов для размышлений. В самом деле – почему наблюдается такая связь? Да, всем хочется похвалы, признания заслуг – но впадать в депрессию и тем более заболевать от отсутствия этого как-то чересчур. И если уж это происходит в реальности, значит, у такого человека явно не самая простая психика.

Чаще всего применительно к Ницше в этом плане говорят о грехе гордыни – гипертрофированного самолюбия и гордости. И здесь можно усмотреть один психологический парадокс. Гений, как правило, самодостаточен – его внутренняя духовная и творческая жизнь столь богата, насыщенна, что ему просто нет дела до окружающих с их пигмейскими суждениями. Гений не оглядывается – ни назад, ни по сторонам. Он свысока смотрит на толпу, ее мнение для него лишь жалкое блеяние ничего не понимающего стада. Что ему все эти ничтожества! И может найтись лишь несколько человек, чья оценка гению хотя бы небезразлична.

«Везде, где находил я живое, находил я и волю к власти; и даже в воле служащего находил я волю быть господином»
(«Так говорил Заратустра»)

Потребность в признании более широкого круга людей – косвенный признак недостаточной уверенности в себе, проблем с самооценкой. У Ницше таких проблем, по идее, не должно было быть – с ранних лет он постоянно убеждался в своем умственном превосходстве над сверстниками, в своих исключительных способностях. Эта же уверенность сохранилась в нем и в зрелости – вплоть до наступления помешательства. В своем последнем произведении «Ессе Homo» он без малейшего стеснения или сомнения называл главы «Почему я так мудр», «Почему я так умен», «Почему я пишу такие хорошие книги» и так далее. И обстоятельно обосновывал это.

«Познавать – это радость для того, в ком воля льва! Но кто утомился, тот сам делается лишь „предметом воли“, с ним играют все волны»
(«Так говорил Заратустра»)

Что же заставляло Ницше впадать в депрессию от непонимания современниками – особенно в зрелости, когда кумиры были отвергнуты, а авторитеты превзойдены? Ему не хватало самосознания своей гениальности? Или все же требовалось некоторое внешнее подтверждение, нужда в котором скрывалась от самого себя? Одни вопросы…

Ницше хотел признания своего величия, не сомневаясь в нем самом. Но чтобы признать его, нужно было его понять – то есть понять его философию, принять ее и вооружиться ею. А поскольку по замыслу эти идеи несли избавление от животного рабства и открывали путь к Сверхчеловеку, счастливому в своем всевластии над миром, то и сам Ницше желал восхождения наибольшего числа людей к этой вершине развития. И страдал от ничтожности подвижек в этом направлении. Так страдает истинный врач, видя свое бессилие исцелить больного.

Бессилье – худшая из мук,
Оно приводит в исступленье.
Не дай Господь тебе, мой друг,
С бессильем испытать сраженье!

Любой прекраснейший порыв
Души иль мысли человечьей
Оно, петлей своей сдавив,
Низводит до потери речи.

О человек! Ты одолел
Родной планеты притяженье,
Но как ты слаб: небесных тел
Тебе не изменить движенье.

Ты к душам шел за шагом шаг,
Пытаясь пробудить сознанье,
Но от природы ты – не маг,
Сильней тебя непониманье.

Но человечности престиж
Границ природных не приемлет.
Ты сделал все, что мог, ты чист,
Но совесть разуму не внемлет.

И стонешь от бессилья ты
Спасти родного человека.
Ты изнемог, глаза пусты,
Душой отныне ты – калека.

А за тобой падет другой,
Душой опережая тело,
И бросишь ты, уже седой:
«И как вам всем не надоело!»

Бессилья черная гора,
Что кровью полита обильно,
Стоит сегодня и вчера,
И в будущем… Оно всесильно!

Это гордыня? Это мания величия? Если и да, то искренняя и в высшей степени гуманистическая и благородная. Вот зачем ему требовалось признание его трудов – ведь признавшие были бы уже на пути к Сверхчеловеку!

«Многого не видеть, не слышать, не допускать к себе – первое благоразумие, первое доказательство того, что человек не есть случайность, а необходимость. Расхожее название этого инстинкта самозащиты есть вкус»
(«Ecce Homo»)

В некоторых биографиях приводится такой эпизод из позднешкольной жизни Ницше. Мальчики читали легенду об античном герое Муции Сцеволе, которого захватили враги и склоняли к предательству, внушая, что его друзей ничтожно мало, а противник силен. Но Сцевола молча положил на огонь руку и не дрогнув сжег ее. Враги устрашились мысли, что им противостоят такие герои, и отступили.

«Несправедливость и грязь бросают они вослед одинокому; но, брат мой, если хочешь ты быть звездою, ты должен светить им, несмотря ни на что!»
(«Так говорил Заратустра»)

Школьники усомнились: это красивый миф, так не бывает, никто не стерпит и секунды в огне. И тут юный Фриц достал из очага горящий уголь и положил себе на ладонь (след от ожога остался у него на всю жизнь). Ребята обомлели – но ни один не попытался повторить это.

Зачем он так поступил? Рисовка, подростковая бравада? Наверное, отчасти и это. Но разве не то же самое делал Фридрих Ницше всю сознательную жизнь со своей душой (и телом, напрямую зависящим от нее)? Что это было – блажь ненасытной гордыни или попытка возвысить людей, пробудить у них стремление к самосовершенствованию, указав им путь к Сверхчеловеку?

В конце концов его сознание не выдержало этого постоянного ожога.

Ницше сгорел за людей?! Этот аморальный мизантроп, этот ниспровергатель лучших устоев человечества, взамен предлагавший какой-то бред, этот психически больной вырожденец, давший философию нацистам, этот захлебнувшийся своей манией величия выродок европейской культуры?! Но вдруг так все-таки бывает – и Муций Сцевола реален?..

«Чтение есть для меня отдых именно от моей серьезности»
(«Ecce Homo»)

Как юный Ницше верил в реальность подвига античного героя, так взрослый Ницше верил в возможность достучаться до людей и помочь им стать лучше – пусть даже не всем. Искреннее заблуждение, ставшее подлинной музой жизни и творчества.

http://nitshe.ru/nicshe-zhizn-biography-life-8.html

Источник: verybigfish.livejournal.com


You May Also Like

About the Author: admind

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.